maiorova: (кот)

Про щастливого Вяземского я не так давно писала, и мне даже попеняли в устном порядке, что зачем я так унываю: всё-таки это какие годы! Уже тридцать-сорок лет спустя было гораздо спокойнее касательно детской смертности. И вот читаю воспоминания двух поповен, Софьи и Натальи Самуиловых, о своём отце и своём семействе. Называется "Отцовский крест". Короче, отрывок про тётю.

Симе было года три, когда Евдокия Александровна заболела воспалением лёгких. Земский врач Кряжимский, впоследствии самарская знаменитость, шепнул отцу Серапиону, что надежды на выздоровление нет, да больная и сама это понимала. Пожалуй, она и ничего бы не имела против того, чтобы умереть, если бы не дети. В это время старшему сыну Пане было лет шестнадцать, Женичке — пятнадцать, Полиньке — десять, Коле — пять-шесть, Симе — три года. Кроме того, была больная рахитом Фиса, которая в полтора года ещё не ходила, и грудной Сашенька. Во время болезни матери его пришлось отнять от груди, а чтобы его крик не беспокоил больную, нянька Авдотья отнесла его к своим родным...

И она [больная] горячо молилась чтобы Господь продлил её жизнь ещё хоть лет на пять, пока подрастут старшие дети и отойдёт от рук Сима.


Далее описано, как положение ухудшается. Всё семейство собирается вокруг умирающей, муж читает отходную, врач делает последний укол камфары и уходит, не в силах смотреть на то, как такая «лесенка детей» осиротеет... Больная вдруг приходит в сознание и сообщает, что ей приснился старичок [надо понимать, Николай Угодник] и сказал:

- Не бойся, проживёшь ещё пять лет.

Ровно через пять лет Евдокия Александровна попала в метель, простудилась и через несколько дней умерла от пневмонии.

Так вот, под катом рассказывается, что она делала эти пять лет.

триггеры: смерть детей )


И эти пять гробов, которые за пять годов вынесли из одного священнического дома, не были уникальной, обращающей на себя внимание историей. Так жили все. У самих мемуаристок умерли две маленькие сестрички, брат, потом мама, и наконец, брат-младенец, за которым, как все были уверены, в последний час «маменька пришла». Это уже век двадцатый...

maiorova: (кот)
Вот умерла Н.Н. Матвеева, публикуют некрологи, воспоминания, Вероника Долина прямо панегирик написала: звезда, бриллиант, сила, мужество... И в числе прочего: "я написала Новелле Николаевне в меру смешное посвящение, где была царапающая ее строчка — «постаревшая Ассоль». И нашлись тогда доброжелатели, чтобы отрекомендовать ей эту царапающую строчку. Песня была пронизана любовью к ней, но я была девочка лет 22-х и допустила такие неделикатные слова." Про постаревшую Ассоль удивительные стихи (собственные!) Наталья Варлей читала:

Проходит жизнь, как сон, как боль.
Мечты сдаются и стареют.
И постаревшая Ассоль
Уходит, не дождавшись Грея.


Я не поленилась, нашла долинское посвящение и озадачилась: какая здесь строчка не царапающая? На что тут нельзя обидеться?

Эта маленькая женщина поёт.
Эта маленькая женщина поэт!
Ни очнуться, ни проснуться не даёт
Ей кораблика далёкий силуэт.
И не птичка, и не рыбка -
Под косынкою висок.
Неверна твоя улыбка,
Ненадёжен голосок.

Кто велел тебе с шарманкою бродить,
А продать ее за звонкую за медь?
Кто велел тебе сто песенок родить,
А ни дочки, ни сыночка не иметь?
Ни шарманка, ни волынка,
Откровенно говоря...
Пусть тебе морская свинка
Все расскажет про моря!

Ты и с пристани ушла-то на часок,
А тебя закрыли дома на засов.
И устала ты за штопкою носков,
И ссутулилась над стопкой парусов.
Не морячка, не рыбачка,
А со лба стираешь соль.
Ты чудачка, ты гордячка!
Постаревшая Ассоль...


Особенно, как сейчас говорят, доставляет упоминание морской свинки. Это как надо ненавидеть, чтобы такое написать и старшей коллеге посвятить. Завидую столь великой силе чувств. Пусть и резко отрицательных.

Для контраста:

maiorova: (кот)
Некруглые даты у меня хорошо получаются, а круглые постоянно пропускаю. Восемьдесят лет и два дня назад, девятнадцатого августа 1936 года был расстрелян Федерико Гарсиа Лорка. Ну, что, поёт Ла Архентинита, за роялем Лорка, ещё никто ничего не знает и даже не подозревает.






Este galapaguito no tiene mare.
No tiene mare, sí
no tiene mare, no.

Lo parió una gitana, lo echó a la calle.
Lo echó a la calle, sí
lo echó a la calle, no.

Este niño chiquito no tiene cuna.
No tiene cuna, sí
no tiene cuna, no.

Su padre es carpintero y le hará una.
Y le hará una, sí
y le hará una, no.
maiorova: (кот)
"Старая записная книжка" таки меня затянула в свою трехтомность, и сразу захотелось узнать о князе побольше. Вот нашла статью Ходасевича, названную по строке из пушкинского черновика:

- Щастливый Вяземский! Завидую тебе!

Складывается ощущение, что сам автор статьи белой завистью завидует Вяземскому: его аристократическому происхождению, финансовой независимости, совету да любви в семье. "Кажется, только два огорчения испытал он в жизни: то были смерть его маленького сына Николеньки (в 1825 г.) и смерть Пушкина," - пишет Ходасевич. В общем, заглянула я в официальную биографию этого аркадца и поседела. В пятнадцать лет Пётр Андреевич Вяземский стал круглым сиротой. Когда ему было восемнадцать, умерла его любимая старшая сестра. Двадцатилетняя юная женщина, беременная. От зубной боли. Пишет её муж: «Накануне нового года, она занемогла зубной болью. Казалась безделица — как вдруг открылась жестокая нервная горячка, — все употребленные средства были тщетны. 3 января её уже не было. Никакие слова не могут выразить моего отчаяния». В следующем году князь, наследник очень большого состояния, девятнадцати лет от роду женится на девушке двумя годами его старше. Причём венчался он сидя. Стоять не мог, очень плохо себя чувствовал. Девушка (не невеста, другая) бросила в воду свой башмачок, чтобы доказать, что среди мужчин не осталось рыцарей, и наш герой бултых в воду. Под осень. Милашечка. Пневмония, чуть не умер. А невестой сделалась та, что ухаживала за ним.

У Петра с женою, Верой Гагариной, было восемь детей. Восемь! запомните эту цифру. Смотрим дальше:

1812 год - рождается сын Андрей.
1813 год - рождается дочь Мария.
1814 год - умирает сын Андрей (внезапно, неизвестно из-за чего. Допустим, СВДС. Допустим).
1814 год - рождается сын Дмитрий.
1817 год - рождается дочь Прасковья.
1817 год - умирает сын Дмитрий (в несколько дней. Дизентерия?).
1818 год - рождается сын Николай.
1820 год - рождается сын Павел.
1822 год - рождается дочь Надежда.
1823 год - рождается сын Пётр.
1825 год - умирает сын Николай (болел долго, лечили, возили в Одессу на море, где ребёнок и угас).
1826 год - умирает сын Пётр (вообще непонятно, почему).
1835 год - умирает дочь Прасковья (в Риме, от туберкулёза)
1840 год - умирает дочь Надежда (в Баден-Бадене, от туберкулёза)
1849 год - умирает дочь Мария (от холеры)

Семь гробов вынесли из его дома, семь гробов! Экой, право, счастливец. Сдаётся мне, случись выбирать между счастием такого свойства и петлёй, бегом бы на эшафот побежала.

А ведь тогда все так жили.
maiorova: (кот)
Помните, не так давно по сети ходил список возрастов в классических произведениях: немолодой Марье Гавриловне из "Метели" шёл двадцатый год, старухе-процентщице 42 года (ничего подобного, я помню наизусть: "это была крошечная, сухая старушонка лет шестидесяти". Да, разница между сёстрами четверть века - это нечасто встречается, но я такие семьи знаю). Выкладки приведены в большинстве своём апокрифические, но всем нам известно, что в восемнадцатом веке немолодой возраст назывался "по дурную сторону тридцати". Гаспаров приводит цитату из "Княгини Лиговской" - еще не совестно волочиться, уже трудно влюбиться, а княгине всего-то двадцать пять. Но вот вам ребус. Место действия - Венгрия, десятые годы двадцатого столетия. О себе рассказывает женщина:

Спешу заверить людей ещё молодых: старость, перед которой они содрогаются, зло не столь безусловное и чудовищное, каким оно им представляется. Одно состояние ощущается не острее другого, и человек не может страдать от недостатка того, к чему уже и склонность потерял. При сносном здоровье и старость не в тягость; если руки-ноги ещё служат, то и кофейку горячего выпить, в уютной комнате посидеть, поспать всласть тоже куда как приятно, и достаются эти радости не такой уж дорогой ценой, - не приходится столько биться за них, страдать, рисковать. Я женщина пожилая, весной минуло пятьдесят, - пожилая и одинокая; но как вспомню, сравню с теперешним моим житьём-бытьём, сколько горя пришлось повидать и как мало истинного счастья... да и оно вспоминается будто во сне. Нет, в худшем положении я себя ничуть не чувствую и надеюсь, что и смерть, когда придёт, не покажется слишком уж страшной, хотя пока я и боюсь её.


Старость ощущается скорее в сопоставлении с миром внешним, посторонним. Постепенно ото всего отходишь, отдаляешься, ничьё отношение тебя уже больше не заботит, а прежде ведь, бывало, не очень позволяешь манкировать собой. Комедия там, в большом мире, начинается сызнова, - только исполнители и декорации другие. Звонок звенит, и люди идут, а тебе уже неинтересно. Иной раз так и хочется сказать: "Да перестаньте! Какая разница, так повернётся действие или этак? Развязка всё равно одна". Но правота не на нашей стороне. Это же ведь их спектакль. И мы в своём составе играли в общем не лучше...


Не правда ли, перед нами рассуждения особы преклонных лет? Внимание, вопрос - сколько лет этой старухе?
maiorova: (кот)
Горестная эстафета по сетям пошла, и не поддержать её никак нельзя. Вчера, 3 января, трагически погиб Алексей Семёнов, ака Эрандил, ака Макдуф. Соболезную всем его близким. И завидую светлой завистью тем, у кого с ним была дружба и общее дело. А я не более, чем знакомая, и люблю его стихи.



О ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОМ ВОПЛОЩЕНИИ В ЖИЗНЬ ПРИНЦИПА "ОПЛАТА - ПО ТРУДУ"



Рука срывает завесу лишней породы со статуй,
Разум до необходимости сжимает пространство слов,
Необходимость истории снимет кровавую жатву,
Без оплаты взаимностью умирает любовь -

Та, что толкает руку форму дать материалу,
Та, что направит разум к слову и чертежу,
Та, что любой истории вспышкой кладет начало -
Перечеркнется отказом все, чему я служу.

Значит, вверяя сердце некой прекрасной даме,
Или, отдав бумаге жаркую кровь души,
Или, даря историю праведными делами,
Я, не будучи скрягой, здорово поспешил.
maiorova: (кот)
Второй раз за год ездила на Петроградскую сторону, и опять по книжным делам. Туда добралась очень быстро, зато в маршрутку затесался целый восьмой (или девятый?) класс в сопровождении рыжеголовой учительницы. На квест собрались. Да, здравствуй, племя младое, незнакомое. Поразило, какие все, и мальчики, и девочки  чистенькие, ухоженные, нарядные. У девочек тщательно расчёсанные волосы по плечам, выщипанные брови, маникюр.  Среди мальчиков в следах прыщей только один, значит, класс всё-таки восьмой. И тоже у всех аккуратные причёски, прекрасная одежда и обувь. Шумят? Да, шумят. Но ни единого матерного слова. Даже "жопа" никто не сказал ни разу. Хохочут? да, хохочут. Через пару остановок входит другой сопровождающий, ему чуть ли не с овацией:
- С днём рождения, дядя Володя!
Учительница, профессиональным голосом:
- А ну закрыли рты все!!
Мгновение тишины, и опять галдят, как вешние ручейки. Вы пробовали вешнему ручейку заткнуть глотку?  Следующая остановка - снова взрыв хохота. Одноклассника прищемило дверью. Действительно, ужасно смешно.

Насилу доехали, в общем, получили книжку, дай, думаю, зайдём поедим. А там на Каменноостровском кофейня, объединённая с книжным магазином. Рай, в общем. Действительно, бюджетно за двести рублёв пообедали салатом, мясным супом и ёжиками (в хорошем смысле). И за спиной у меня какой-то неуловимо знакомый мужской голос рассказывает, да с таким характерным питерским выговором, что невольно я оглянулась.

То был Всеволод Гаккель, виолончелист, известный многим по группе "Аквариум". Я-то, конечно, всё больше на Vermicelli Orchestra ходила, а когда был "Аквариум", так в основном пешком под стол... Он рассказывал удивительные вещи, но чужие разговоры слушать некрасиво, я и не слушала. Слушала интонацию. Вот объясните, почему и отчего на радио ведут передачи косноязычные типы, которые давятся суффиксами и сглатывают окончания, а речи, подобной речи Гаккеля, услышать на радио нельзя? Ленинградская интонация, живая, дышащая, ни в малейшей степени не дикторская, но каждое повествовательное предложение есть повествовательное, а каждое вопросительное есть вопросительное. Восклицательных - мало, однако и их с другими не спутаешь. Все повышения и понижения тона не случайны, все осмыслены, все что-то подразумевают. И никаких сорных слов, всех этих э..., гм..., это самое..., как бы... и тому подобное прочее другое.

Тут внезапно с этой великолепной интонацией прозвучало что-то тревожащее.
- Боря Рубекин умер, сегодня похороны...
Вот есть такой выражанс шутливый "я чуть со стула не упал/а". Раньше я думала, что это не более чем фигура речи, а сегодня сама чуть со стула не упала. Меня ощутимо шатнуло, допила кое-как кофе. Да нет, нет, не может такого быть, молодой же совсем, мне послышалось, померещилось, какие похороны, вздор, не может быть...

Дома заглянула в Википедию-матушку.

... Это статья о человеке, который недавно умер.

И - да, действительно, сегодня хоронили. Естественно, лично знакома я не была, только музыку слушала. Только музыку слушала.

Достаю книгу, а Милина бутылочка с водой протекла, и вся обложка в мокрых пятнах. Как заплаканная.
maiorova: (кот)
Тема - уход за больными и престарелыми в гендерном разрезе.

- Ольга, вы занимаетесь гендерными исследованиями, но, как вы говорите, тема ухода за больными проходит через них «красной нитью». Почему?
- Потому что уход за пожилыми больными людьми, как показывают исследования, чаще всего ложится на плечи женщины. Женщина - всегда центр семьи, человек, который обо всех заботится. Поэтому, если в семье есть хоть одна женщина – ухаживать за пожилым родственником будет она. Это социальное норма, это «принято». Как правило, уходом за стариками занимаются женщины "sandwich generation" («поколения бутерброда»), которым от 40 и до 50, или чуть более 50 лет (бутербродное поколение - это генерация взрослых людей, которые стремятся одновременно удовлетворять конкурирующие потребности как своих престарелых родителей, так и взрослеющих детей).
Женщина оказывается как бы в ловушке, особенно если в доме нет мужчины. Она или вынуждена работать как-то частично, или бросать работу, в итоге денег становится все меньше, семья начинает жить на какие-то пособия или сбережения, исчезают возможности взять сиделку. И если на уровне государства-общества никто не помогает, ситуация складывается совсем сложная. При этом, если человек сам ухаживает за своими родителями или родственниками, все воспринимают это как норму. Мол, ну так и должно же быть.
Женщинам предпенсионного возраста общество как бы делегирует эту обязанность. Если перед нами большая семья, такое положение дел может это и оправданно: она не страдает от безденежья, ее снабжают деньгами, и у нее могут быть только психологические трудности. Но если такая женщина одна, груз ее гораздо тяжелее.


Далее по ссылке, много интересных подробностей, особенно про Японию и Южную Корею. Честно признаться, перспектива тяжёлая. За себя знаю наверное, что не сумею выполнить некоторых манипуляций по уходу чисто физически. Не брезглива, нет. Но поднимать и переворачивать больных - это непросто, в одиночку всяко не взойду. "Вообще, это как интенсивная работа. Пусть тебе она нравилась, и ты сам ее выбрал - но когда ты погружен в нее двадцать четыре часа в сутки, и не можешь ни на что переключиться, возникает эмоциональное выгорание," - говорит Исупова, и я склонна с нею согласиться.
maiorova: (кот)
У Марии Белкиной в "Скрещении судеб" есть потрясающий пассаж горький, во дни сомнений и прочих тягостных раздумий очень полезно перечитывать. Дело касается писем Георгия Эфрона [Мура], сына Цветаевой, написанных сразу после самоубийства поэтессы. Они очень сухие, сдержанные по тону, содержат много бытовых подробностей. И Белкина оговаривается:

Я знаю, на некоторых эти письма могут произвести удручающее впечатление — так писать о гибели матери, и о такой трагической гибели! Так холодно, рассудительно! Ни отчаяния, ни слез, ни горя, просто констатация факта: «Что сделано — то сделано», «Я ее вполне понимаю и оправдываю...» И все. И тут же о себе, о стирке, о глажке, о продаже вещей, ее вещей... Какая черствость, какой эгоизм!
Но может быть, стоит вспомнить — письма эти пишет мальчишка, который так старался и старается казаться взрослым, быть мужчиной! Особенно в том письме к товарищу по болшевской даче, утратившему и мать и отчима... Мур очень горд, самолюбив, он не хочет, чтобы его жалели, чтобы ему сочувствовали. Он замкнулся, он не подпускает к себе даже близких. Легче ли ему от этого?! А то, что о стирке, о глажке, о деньгах, то ведь все это так внезапно обрушилось на него и стало повседневно таким необходимым! И потом, давно замечено: когда с нами стрясается беда, как часто говорим мы именно о таких вот пустяках, которые, казалось бы, не к месту, не ко времени! Мы словно бы заговариваем самих себя, словно бы ничего такого и не произошло и все идет как шло, — пытаемся еще скользить по поверхности, стараясь зацепиться за что только возможно, боясь той устрашающей и погибельной пустоты, которая образовалась внутри нас. Я знала мать — похоронив ребенка, она шла по улице и зашла в кино... Что она там видела?! Должно быть, то же, что и я, когда через несколько дней после похорон мужа, заметив на письменном столе билеты на премьеру Вишневского «Оптимистическая трагедия», на которую мы должны были пойти вдвоем, пошла одна... В театре от меня шарахались, ибо почти все были на похоронах, и чего только обо мне потом не говорилось... А мне было так плохо, как, может быть, никогда в жизни! И только Лиля Брик поняла меня и увезла вместе с Васей Катаняном домой. Зачем я пошла? На это я и теперь не могу дать ответа... А Мур, когда увезли тело Марины Ивановны в усыпальницу, стал гладить брюки, к величайшему негодованию хозяйки, и переоделся в хороший костюм, он ведь пришел с земляных работ... Стоит ли судить и осуждать? Каждый несчастен по-своему. А Мур был очень несчастен.


Вот этого "каждый несчастен по-своему" в нашей общей культуре иногда не хватает. И болезненно не хватает, я бы сказала. Даже в те минуты, когда первая скорбь сбивает с мысли, и человека хватает от силы на какие-то мелкие, машинальные бытовые действия, на пустяки, и то досужие зеваки гневно и смачно осуждают неправильное горе. Чужое неправильное горе, не своё. Вы горюете? Горюйте, но как следует!
maiorova: (кот)
По поводу совпадения православной Пасхи с Днём Космонавтики уже много сказано и пошучено, и пошучено весьма изрядно, между прочим. Но сегодня ещё такая дата, такие 45 лет со дня гибели... они, впрочем, часто остаются за скобками космической победы науки и техники. У победы много родителей, поражение всегда сирота.

В далёком 1970 году, в апреле, были большие учения, посвящённые, как вы понимаете, столетию со дня рождения В.И. Ленина. Проходили они в атлантических водах, и, естественно, в них должна была участвовать гордость атомного флота СССР: подводная лодка К-8. Но она до учений не добралась. 8 апреля вечером начался пожар одновременно в двух отсеках. Мне объясняли, почему в подводных лодках старого типа часто возникали и быстро распространялись возгорания. Но я, по технической безграмотности и малолетству, не запомнила, если кто-то знает, расскажите, пожалуйста. В общем, огонь распространялся по воздуховодам. Смена, обслуживавшая главную энергетическую установку, пожертвовала собой: задраила двери и заглушила реакторы. Тем самым не произошло самого страшного - взрыва.

Дальше там была целая эпопея эвакуации моряков со всплывшего судна. Шторм, угарный газ... Судовой врач - почему-то запомнилась его фамилия, Соловей, - отдал свой дыхательный аппарат старшине, которому незадолго до аварии оперировал аппендицит. Больше двадцати человек остались спасать К-8, но двенадцатого числа погибли вместе с нею. Так в Бискайском заливе и лежат.

Никто из моей семьи или близких с флотом не связан. В 90-е годы много эта авария обсуждалась, очевидно, была рассекречена. Просто запомнилось. Вот ещё такая сегодня годовщина.

Традиционная пасхальная открытка, как всегда, под катом:
Для всех, кто празднует )
maiorova: (кот)
Очередь особенно невыносима для мужчин, привыкших к тому, что их время (кроме времени, уходящего на отдых и удовольствие) оплачивается и оценивается. Дело не в объективном положении вещей, а именно в наследственных навыках. Работающие и служащие женщины унаследовали от своих матерей навык легкотекущего, неоцененного времени. Домашний труд женщины бывал тяжел, но неоценен. Кроме того, мужчина, вернувшись с работы, считает себя вправе отдыхать или развлекаться. Женщина после работы занимается домашними делами, которые у нас так неупорядоченны и хаотичны, что очередь не выпадает из основного тона. Вот почему, хотя в очереди стоят работающие и служащие женщины, -каждый мужчина внутренне считает себя вправе и почти каждый пытается пролезть без очереди. об этом в очереди всегда кричат женщины. мужчины не могут объяснить, откуда у них это чувство внутренней правоты при явной внешней неправомерности поступка. но они знают твердо, что это "бабье дело". Может быть, им смутно кажется, что справедливостью притязаний основана на том, что их в очереди так мало. Мотивировать они не могут - они либо хамят и хулиганят, либо говорят стереотипную фразу: "Cпешу на работу"- - "А мы не спешим на работу (обязательно мы)??" . Мужчина в очереди чувствует себя затесавшимся индивидуумом, женщина - "представителем коллектива". Все теперь спешат на работу", - возмущенно говорит женщина с портфелем. мужчина воровато прячет уже полученный хлеб. Он ничего не может возразить. Но он уверен - может быть, подсознательно, -что хотя эта баба действительно работает столько же часов, сколько и он, но отношение к времени, к ценности и употреблению и распределению времени у них разное и что его отношение дает ему право на получение хлеба без очереди. Продавщица как лицо незаинтересованное (когда она в другом магазине будет стоять в очереди, она также проникнется коллективным чувством и будет вопиять против нахальства мужчин) обычно поощряет претензии мужчин. Ей импонирует хозяйское отношение к жизни как основа несформулированного права на получение продуктов без очереди.
Мужское, хозяйское отношение - это уверенность в том, что вещи должны подчиняться человеку, служить ему и доставлять удовольствие, что лишения, бедствия и неудобства незаконны и оскорбительны. У женщин же в массе не изжито унаследованное рабское отношение к жизни, то есть привычка к бедствиям, ожидание обязательных бедствий, ощущение их естественности.

Л.Я. Гинзбург, "День Оттера"

Та же И.Д. Зеленская вспоминала, как в столовой «закончилась каша»: «Паня-буфетчица крикнула: “Что вы все на нас, ведь война же!” И ей несколько человек ответило: “При чем здесь война”». Самой И.Д. Зеленской в этот день, 1 ноября 1941 года, тоже было несладко: «Пришлось услышать, что меня надо выкинуть, вытащить за волосы, что я не “рабочего классу”, и, наконец, откровенное признание: “пока они нас жмут, но погоди, придет время, и мы их прижмем”. Это говорит представительница “рабочего классу”, молодая “комсомолка”»

С. Яров, "Повседневная жизнь блокадного Ленинграда"

О «психологическом голоде» тогда говорили многие, и было замечено, как резко он меняет привычки людей. Любой рассказ о ставшем неузнаваемым человеке всегда предваряется свидетельством о том, сколь добрым, щедрым, отзывчивым, любящим он являлся прежде. Таким был и отец одной из блокадниц — «смертное время» нанесло ему непоправимый удар. Он начал требовать себе больше хлеба, чем другие, раздражался, если видел, что порции и после дележки оказывались почти равными, высказывал упрек за «неумение жить», за излишнюю щедрость, которую проявляли к гостям вместо того, чтобы экономить и копить продукты. Действия его какие-то судорожные, непредсказуемые, он и хочет быть порядочным, но не способен удержаться. Получив, как врач, от больных в госпитале полбуханки хлеба, он не съел ее, принес домой, разделил на кусочки. «Едва мы с мамочкой успели съесть по ломтику, как папа съел все остальное и еще спросил: “Ну, теперь вы, кажется, сыты”» — не требуя ответа и, может быть, даже боясь его.

С. Яров, "Повседневная жизнь блокадного Ленинграда"

Город мой, город, что с тобою сделали?
maiorova: (кот)
Текст из фейсбука, ссылка в ЖЖ -http://femmedelys.livejournal.com/213231.html

Сразу оговорюсь: мои комментарии не есть попытка оскорбить, унизить тяжелобольного человека. В меру отпущенных мне способностей к абстрагированию я попытаюсь отделить потребности личности от самой личности - живой, страдающей. Вследствие этого я буду выглядеть с этической точки зрения весьма посредственно, но я на это готова, расценивая нижеследующий текст, - по жанру это исповедь - как объект препарации и деконструкции. Всё, что я буду говорить, я буду говорить о тексте, не об авторе. Орфографические и синтаксические ошибки я исправлять не стала, только нецензурные слова заменила звёздочками. Во избежание.

Много текста. Курсив автора, прямой шрифт мой. )
Этому человеку ничего не надо будет особенно делать, ему даже не надо будет ничего говорить, а нужно будет просто быть рядом и держать меня за руку, которую я легонько так подоткну ему под ногу.
И я хочу, чтобы этим человеком была ты.
- Воображаю эту сцену. Он: И я хочу, чтобы этим человеком была ты. Она: Было б лучше в это время кушать грушевый компот. Вот. Или, как последняя жена Кормильцева покойного: Мне же учиться надо. Или тоже вполне распространённый вариант: Я - сама умираю. Но у героя уже всё распланировано, даже в самом умирании он надеется на то, что его хорошо, красиво и естественно обслужат.
maiorova: (кот)
По материалам своего поста в ру-психолог о деде-морозе и связанных с ним суевериях высветила для себя такую неожиданную вещь: ничто моей немецкой душонке не претит больше, чем общероссийская вера в чудо.

В то, что по щучьему велению, по Емелину хотению печка поедет, хотя мотора у неё не предусмотрено.

В то, что каждому Ивану-дураку полагается по статусу красавица-жена и полцарства в приданое.

В то, что кривая вывезет, Бог не выдаст, а свинья не съест.



И когда свинья-таки съедает - столько изумления во взорах!

Вот не буду голословной: те же больные у меня на отделении. Чувствую себя каким-то Штольцем-неврастеником при тысячеголовом Илье Ильиче Обломове. Или Чичиковым при Манилове, но тоже неврастеником. Сидят вразвалочку и мечтают, мечтают, мечтают:

- А вот если бы меня загипнотизировали...
- А вот если бы меня отец чаще порол...
- а вот если ребёнка родить, СПИД в ребёнка уйдёт, и всё, и ты будешь здоровая...
- А вот я планирую съездить в Бутан. Там, говорят, такой храм со статуей Будды, ему поклонишься, и всё
- И что - и всё?
- И всё, выздоровел от всех болезней.
Тут уж я не стерпела и говорю:
- Егор, вы ведь даже не буддист!
Надменно:
- А это разве обязательно?

Двадцать два года, гепатит В, гепатит С, ВИЧ.
- Мне снилась Божия Матерь, она мне обещала...

Вы скажете - это больные люди, какого шута я от них хочу? Хорошо, возьмём здоровых. В бытность свою студенткой дважды выступала на слёте-симпозиуме "православие и психология". Зачем, не спрашивайте. Был смысл. Оба раза подготовила краткие сообщения о своей работе. Сначала это был тот самый наркологический диспансер, потом - вовсе хоспис. И оба раза первый вопрос, который мне задавали первым, был такой:
- А вам в вашей работе встречалось чудо?
Я оба раза так обалдевала, что долго не могла ответить. Едва нашла формулировку:
- Нет. Чудес не видала. Не удостоилась.

Помните последнее интервью Ильи Кормильцева? Где он уже лежит в хосписе, кахексия, все дела, ногти и губы уже синие? И его супертактично спросили:
- Чего вы хотите сейчас?
И он этими коснеющими лиловыми губами отвечает:
- Чуда!

И вот что тут скажешь? А главное, что тут поделаешь?
maiorova: (кот)
Thig am bàta (Придёт лодка).
Шотландская народная песня



Придёт лодка
Раным-рано поутру
На борту будут мой отец и три брата
Мой темноволосый муж будет сидеть у руля
Меня поднимут из воды
мой бурый плащ поплывёт по волнам
мой тёмные косы сплетутся с морской травой
моя серебряная пряжка утонет в песке
Не голод погнал меня на побережье
Не жажда попробовать вкусных ракушек
прощайте, маленькие мои,
младшему годик, старшему два годика
Младший такой слабенький
Я оставила его в задней комнате
Вечером он попросит маминого молочка
А что вы ему дадите? Разве морскую воду?
Будь проклята ревность моей золовки
Заманившей меня так далеко
Завтра придёт лодка
Меня найдут.
maiorova: (кот)
У меня есть потрясающая книга: "Антология вольной поэзии". В ней собраны стихи, которые по разным причинам запрещались цензурой в царской России. Строки весьма разношёрстные: есть интересные, есть просто своеобразны, есть графоманские, есть откровенно вымученные и бездарные. Есть шедевры. Вот, например, небольшое стихотворение неизвестного поэта (или поэтессы), написанное, предположительно, в начале 1850-х годов.

РАЗГОВОР ДВУХ КРЕСТЬЯНОК-СТАРУХ В ВЕЛИКУЮ СУББОТУ

- Слышала ль, кумушка, Бог-от ведь умер?!
- Что ты, родимая?! Неужто и взаболь?
- Давечь поутру его схоронили.
Встала я давечь и слышу - звонят.
Дай-ко, схожу, мол, я думаю, в церковь,
Ну, собралась и кой-как дотащилась;
Только вхожу я на паперть и вижу:
В церкви все со свечами, как, помнишь,
Степку-то вашего мы провожали...
Вот я зашла и Пахомку спросила:
"Кто, мол, тут умер? - Я, бать, не знаю".
Я опять к Сидору Ванычу с тем же, -
Он ведь старик-от такой богомольный,
Службы, не думай, как мы, не пропустит.
"Сидор Иваныч, кого, мол, хоронят?"
- "Эка старуха! Христа, бать, вестимо".
- "Разве не нашего он, мол, приходу?
В нашем Христов-то, кажись, не бывало".


Бог умер, м-да. Повторюсь. начало 1850-х годов. Ницше не поступил ещё и в гимназию.
maiorova: (кот)


О, капитан, мой капитан!..






Залезла на стол и вдумчиво постояла. Проводить учителя.
maiorova: (кот)
Старинная ирландская песня Well Below the Valley-O использована в кинофильме "Сёстры Магдалины" в качестве пролога. Там её исполняет священник (Шон Маккин), здесь предлагаю вам послушать женскую версию Клодии Андерсон.




У колодца в долине - о,
Зеленеет лилия
Среди зарослей...

В тексте есть триггеры, текст вполне страшный )
maiorova: (кот)
По наводке одной френдессы с Ливлиба наконец-то, не прошло и двух лет, прочла эротический роман из жизни бретонцев. Вернее, младого бретонского моряка и отдыхающей француженки. Альковные детали запомнились плоховато, ничем толковым не поделюсь, увы, но одна сцена разъедает разум до сих пор. Так вот, о разнице менталитетов: даже не бретонского и французского, а профессионального и дилетантского.

Итак, младой бретонский моряк браво провожает отдыхающую француженку после весьма аутентичных вечорок у околицы. Оба наплясались, оба подшофе. Француженка зовёт моряка искупаться: водичка тёпленькая, хорошо, уютно. Тот мнётся-мнётся, да и выдаёт:
- А я плавать не умею.
Девушка, естественно, в хохот. Не может быть, быть не может, ты же с малолетства в юнгах, тебя же море кормит - и вдруг не уметь плавать. Как же так: всю жизнь у побережья, и не научиться плавать?! Бретонец степенно отвечает:
- Но зачем мне, собственно, уметь плавать? Чтобы в случае не дай Бог чего лишние пятнадцать минут пробарахтаться-промучиться? Вода вдали от берега холо-о-одная. Будь ты хоть Джонни Вайсмюллер, а через четверть часа изволь ко дну-с! Лучше уж сразу камушком. Чтобы братцы не тратили время на спасение, в случае не дай Бог чего, сняли бы шапочки, перекрестились и дальше за дело.

Это вы на море отдыхаете и развлекаетесь. А мы на море работаем. Нам плавать совершенно ни к чему.

И ещё к бретонскому характеру. Шамфор, XVIII век, из библиотеки Евгения Онегина. Татьяна Ларина тоже прочла, хвалила.

У г-на де Шуазеля ужинали бретонские депутаты, один из которых, человек на вид весьма степенный, за весь вечер не промолвил ни слова. Герцог де Грамон, пораженный его внешностью, сказал шевалье де Куру, командиру полка швейцарцев:
- Хотел бы я знать, какие речи можно услышать от такого человека!
Шевалье немедленно обратился к молчальнику.
- Из какого вы города, сударь?
- Из Сен-Мало.
- Из Сен-Мало? Так это ваш город охраняют собаки?
[Действительно так, специально обученные двадцать четыре дога ежедневно, как только било десять вечера, отправлялись патрулировать городскую стену]. Вот странно !
- А что в этом странного? Охраняют же короля швейцарцы! - ответил степенный бретонец.
maiorova: (кот)
Фёдору Ивановичу Тютчеву сорок лет.

О Север, Север-чародей,
Иль я тобою околдован?
Иль в самом деле я прикован
К гранитной полосе твоей?

О, если б мимолетный дух,
Во мгле вечерней тихо вея,
Меня унес скорей, скорее
Туда, туда, на теплый Юг...

Фёдору Ивановичу Тютчеву сорок пять лет.

Когда в кругу убийственных забот
Нам все мерзит — и жизнь, как камней груда,
Лежит на нас,— вдруг, знает бог откуда,
Нам на душу отрадное дохнет,
Минувшим нас обвеет и обнимет
И страшный груз минутно приподнимет.

Так иногда, осеннею порой,
Когда поля уж пусты, рощи голы,
Бледнее небо, пасмурнее долы,
Вдруг ветр подует, теплый и сырой,
Опавший лист погонит пред собою
И душу нам обдаст как бы весною...

Фёдору Ивановичу Тютчеву пятьдесят лет.

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,
Лишь там, на западе, бродит сиянье,-
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность...
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.

Фёдору Ивановичу Тютчеву пятьдесят пять лет.

Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья -
Жизнь отошла - и, покорясь судьбе,
В каком-то забытьи изнеможенья,
Здесь человек лишь снится сам себе.
Как свет дневной, его тускнеют взоры,
Не верит он, хоть видел их вчера,
Что есть края, где радужные горы
В лазурные глядятся озера...

Фёдору Ивановичу Тютчеву шестьдесят лет.

О, этот Юг, о, эта Ницца!
О, как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет - и не может.
Нет ни полёта, ни размаху -
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...

Фёдору Ивановичу Тютчеву шестьдесят пять лет. На самом деле шестьдесят шесть, но стихи эти - мои любимые.

Брат, столько лет сопутствовавший мне,
И ты ушел, куда мы все идем,
И я теперь на голой вышине
Стою один,- и пусто все кругом.
И долго ли стоять тут одному?
День, год-другой - и пусто будет там,
Где я теперь, смотря в ночную тьму
И - что со мной, не сознавая сам...

Бесследно все - и так легко не быть!
При мне иль без меня - что нужды в том?
Все будет то ж - и вьюга так же выть,
И тот же мрак, и та же степь кругом.
Дни сочтены, утрат не перечесть,
Живая жизнь давно уж позади,
Передового нет, и я, как есть,
На роковой стою очереди.

Фёдору Ивановичу Тютчеву скоро семьдесят лет.

Всё отнял у меня казнящий бог:
Здоровье, силу воли, воздух, сон,
Одну тебя при мне оставил он,
Чтоб я ему еще молиться мог.
maiorova: (кот)
Кому. товарищи, цинизма? Отборного, ясноокого, улыбчивого? Для праздника, для дня рожденья Заратустры, в числе прочих дельных вещей сказавшего:

Жизнь каждого предназначена для радости и земных удовольствий, а если их нет и есть страх и ложь, то она хуже смерти.
Источник: http://www.wisdoms.ru/drev/d7.html

Кому цинизма? Отборного, из наилучших источников: уст российских чинуш?

За последние две недели в Москве покончили с собой сразу восемь больных раком...

Вице-мэр Москвы по социальным вопросам Леонид Печатников пообещал провести проверку по каждому факту самоубийства. Вместе с тем он обратил внимание на то, что "ни в одном из этих случаев претензий к медицинским организациям не предъявлялось". Печатников отметил, что у онкологических больных весной и осенью обостряются психические нарушения, и напомнил, что в медицине есть целое направление по психоонкологии. "То, что всплеск самоубийств происходит именно сейчас, на фоне ранней бурной весны, не удивительно", - заявил он "Интерфаксу". "Люди не хотят мучить себя и окружающих. Это их вариант эвтаназии", - заключил Печатников.


Варианты "эвтаназии" под катом, впечатлительным просьба не открывать )

Мне вот просто любопытно, этот Печатников вообще понимает значение слова "эвтаназия"? От греческих слов ευ- «хороший» + θάνατος «смерть»? Или он думает, что он заговорён от злокачественных опухолей, от боли, от безнадёжности, от петли, ножа и двенадцатого этажа?

а если их нет и есть страх и ложь, то жизнь хуже смерти.

Profile

maiorova: (Default)
maiorova

April 2017

S M T W T F S
       1
2 34 56 7 8
910 1112 13 1415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated 28 July 2017 15:03
Powered by Dreamwidth Studios